ПарадоксальнАЯ ЗЕМЛЯ
ГЛУБОКИЕ ДИАЛОГИ ИЗ ДАГЕСТАНА
О Дагестане развелось много стереотипов. Мы все еще думаем, что женщин здесь крадут, а мужчин убивают вездесущие террористы. Да и вообще, сложно нам, россиянам, с этой культурой. Мы не понимаем Кавказ, а Кавказ не понимает нас. А столкновение с Кавказом — всегда что-то сложное и неведомое. Наша корреспондент решила понять, почему все так, и поехала изучать Дагестан.
Он уверенно ступает на землю, потому что знает — она его питает и держит. Горы спасают его от ветра. Море возвращает к состоянию невесомости, как в утробе матери. (Из старых личных записей)

Лучше гор могут быть только горцы.
(Наш новый знакомый)
Махачкала
С аэропорта меня встречает морской воздух и сильный ветер. В Москве — снег, а здесь +24. А вообще, в мае уже давно должно быть +30. Еще в самолете одна тетушка дала мне свой номер и адреса: свой и ее детей, на случай, если меня кто-то обидит или я окажусь в трудной ситуации. Пока ждали багаж, еще один мужчина сделал то же самое. Позже оказалось, что так делают почти все дагестанцы.
Построен город в 1844 году как русское военное укрепление Петровское, но все его наследие было практически полностью разрушено землетрясением в 1970-ом.
В Дагестане проживают представители более 100 народов, и они говорят на 60 языках. Больше всех по количеству аварцев и даргинцев. Всех, так или иначе, можно встретить в Махачкале. Сюда съезжаются со всех дагестанских сел.

В Махачкале не страшно, да и вообще, в Дагестане не страшно. Страх появляется, только когда видишь, что каждый сотрудник ГИБДД с автоматом и в бронежилете. На блокпосты полицейских все еще часто нападают. Такое первое впечатление. Второе — бесконечный мусор, горки из мусорных пакетов в любой точке города, не только у контейнеров. Вывоз мусора нерегулярный. Третье — разваленные здания и дома, которые вполне выглядели бы как современные ЛОФТ-пространства, да только кругом рекламные вывески. Они совсем безвкусные, такие в крупных городах России вешали в начале 2000-х, а, впрочем, это не только в Дагестане так. Скорее, везде, где население менее 800 тысяч человек.
Один человек сказал мне, что в республике должен быть хозяин. А в Дагестане каждый сам себе хозяин.
И яркое четвертое — резкий контраст молодых женских образов. Они либо в хиджабах или косынках и длинных юбках, либо очень вульгарно одеты с надутыми до невероятных размеров губами и грудью. Ценится и такая, и такая красота в разных целевых аудиториях. Одни осуждают первых, другие — вторых. Что-то среднее между тем и тем можно наблюдать в женщинах чуть старше 35 лет. Кажется, этого не хватает в молодых — чего-то нерадикального, спокойного. Это не только во внешних проявлениях. В суждениях и женщин, и мужчин тоже не хватает критичного суждения, сомнений. Каждая фраза здесь как аксиома.

В транспорте каждый осмотрит тебя с ног до головы. А если одеться в яркое или короткое, будут смотреть дольше и чаще. Пожалуй, на каждых двух «открытых» (так здесь называют женщин с непокрытой головой, которые ходят в светской одежде) приходится одна «покрытая» женщина. А поездка — экстремальный аттракцион. Маршрутное такси ездит с бешеной скоростью, а пешеходных переходов здесь, кажется, нет и вовсе. Каждый переходит дорогу, где хочет и когда хочет.

Однажды мы сели в междугороднюю маршрутку (желание пристегнуться, и, желательно, сразу несколькими ремнями безопасности, очень большое).

— А у вас можно пристегнуться? — спрашиваю водителя.

— Эм, ну пристегивайся, — сомнительно смотрит на меня.

— А куда его пристегивать? Здесь нет застежки, — удивляюсь я.

— Так я ее снял, зачем она? — отвечает водитель.

— Брат, останови, где удобно! — выпаливает резко мужчина.

И водитель останавливает там, где ему удобнее.

А еще автомобильные заправки. Автомобилисты говорят, что в Дагестане и Чечне — самый ужасный бензин. Крупные нефтяные компании не пускают на местный рынок, но делают странные копии. Можно встретить заправку с названием «Ликойл» или «Люксойл», «Руснефть» или «Росснефть».
Горный рабочий сердцем простой
— Не бойтесь, я вас не задену, — говорит мне рыбак, в то время, как его удочка летит в меня. На утесе дует ветер, кажется, если не сесть на камень, снесет. Рыбак осторожно встает прямо и становится твердым, как все камни вокруг — другого варианта противостоять морю нет. — Сегодня клев хороший, ветер восточный. Если западный — клева нет.
Мы живем рядом с морем. Одна дорога, потом еще одна железная дорога, гул поездов, еще немного пройти среди руинных зданий, и вот оно — море. Омывает своими исцеляющими волнами мусорный берег и камни, почти полностью покрытые мхом. Вода темно-голубого цвета. Издалека не видно, что грязная. А вблизи — видно. Но мусора между камнями здесь уже никто не замечает. Он — одно из многого, с чем здесь смирились.
— Здесь столько рыбаков! — замечаю я.

— В советское время я работал водителем. С отцом, братьями ездил на рыбалку. Нас спрашивали, мол, вам что, делать нечего, вы на рыбалку ходите. А вот один раз пойдете — у вас потом эту удочку, говорю, не отнимешь. А вы, женщины, тем более — азартные, авантюрные.

— На меня вчера пару раз чуть не наехала машина. Говорят, у вас это такой способ флирта.

— Да это молодежь такая. Совсем другая стала сейчас.

— А раньше другая была?

— Хотя. И раньше также было. Я когда молодой был в 82-ом году зашел в магазин. Женщина впереди, я сзади. Заходят двое и лезут без очереди. А они ей на своем отвечают. Я ему говорю: «Ты такой умный что-ль? Ты по-русски сказать не можешь, чтобы все понимали?». Развернулись и вышли. Потом до меня докопались. А они меня на драку провоцируют. А друг мой говорит, что я с ним церемонюсь, и по уху им въехал. Так они и убежали, когда увидели, что я не один. Как у нас говорят, бычки табунами ходят. Такие всегда были. Но есть и другие ведь.

— То есть вы в молодости принадлежали к «другим»?

— Я переехал из Ташкента в 2003 году. У нас как было: есть свои — узбеки, татары, даргинцы и много других. Свои — это твои друзья независимо от национальности. А чужие — те, кто пришел не с добром. Тоже независимо от национальности.

— И независимо от религии тоже?

— Я никогда не обращал внимания на религиозность и еще что-то такое. В мечети не хожу. Меня спрашивают: «А чего не ходишь?», а я считаю так: «Не греши, и не надо будет грехи замаливать». Если вы грешите, замаливаете, а потом снова идете и осознано грешите? Не отвлекайте Всевышнего от серьезных дел.

— А если человек по-настоящему раскаивается в том, что он сделал?

— Если раскаивается, то он не станет завтра совершать то же самое. — Порывы ветра заглушают его речь.

— А что это вы поймали?

— Ракушку зацепил. Дать вам ее? — рыбак поднимается ко мне, наступая на пару больших камней.— Или пусть поживет еще?

— Тогда надо отпустить.

— Так и рыбу отпускать можно, когда ловишь. — Мы решаем ее отпустить. — Когда режут барана, я отворачиваюсь. А мясо ем, но не думаю о животных. А мне говорят, пора бы самому научиться барана резать. А я не могу.

Чайки летают. Он молчит.
— А что, в Дагестане лучше, чем в Узбекистане?

— Там совсем ничего хорошего не было. Там чем больше у тебя власти — тем больше возможностей. А тут хотя бы Россия — хоть что-то есть. А вообще, у нас как говорят — «горный рабочий сердцем простой». Наверное, это и про меня.

— Почему дагестанские мужчины за рулем не пропускают мимо глаз ни одной женщины?

— Водитель должен видеть все, — улыбается мой рыбак, собирая удочку, рюкзак и ведро с уловом.

Центральная джума-мечеть
В центральной джума-мечети Махачкалы (в переводе с арабского «джума» — пятничная — прим. редакции) спокойно — не время намаза и не пятница. В пятницу около мечети пробки, что бывает сложно разъехаться и кишит народ. Центральный вход для мужчин, а вход для женщин — справа.


Христиане делят Бога на сына, на отца. Но, если логически подумать, не может такого быть. Невозможно, чтобы одно было в трех и одновременно в одном.
На первом этаже сидят женщины в самых разных хиджабах: платьях с косынками, в которых видно шею и подбородок, или в тюрбанах, которые оставляют открытым только перед шеи с покрытым задом, или в хиджабах, закрывающих полностью шею и подбородок и оставляющих открытыми только лицо. А еще в платках, которые продолжают платье и достигают пола. В таком хиджабе сидит приветливая девушка Алина. Она преподает мусульманские постулаты священных писаний.

— Я в 16 лет покрылась, — говорит Алина, подавая мне платок. — Дома был скандал. Папа спокойно отнесся, хоть сам и не религиозный, а мама всегда была очень против. Она христианка, но светская. Ислам, потому что живем здесь в исламской среде, и, естественно, я к этому ближе.

К нам подсаживается ее коллега в глубоком черном хиджабе, в котором видно только лицо. Ее платок не продолжает платье, а заканчивается чуть ниже плеч. Она вступает в наш с Алиной диалог об исламе, все перебивая и ее, и меня.

— Как вы можете сформулировать веру от сердца? Как веру в Бога, правильно? Посмотри, как христиане верят, иудеи и мусульмане. Кого они считают Богом? — Говорит она. — Нет, Бог не у каждого свой. Бог-то один, но определение ему разное. Христиане там, делят Бога на сына, на отца. Но, если логически подумать, не может такого быть. Невозможно, чтобы одно было в трех и одновременно в одном. Это сразу уберем. И кроме ислама ничего не остается — это чистое и совершенное. На самом деле я говорю это не потому, что я мусульманка. Мы изучали разные религии. И даже буддизм, и иудаизм — приходится. Вот любую религию назови — мы же ищем совершенного Бога, — продолжает она, делая акцент на слове «совершенный».

— Я хожу в разные храмы и изучаю разные конфессии — так и ищу.

— Ну, зачем? Это просто картина мира. Культуру изучай — в этом разговора нет. А вот вера и столп, который ты несешь по жизни — он должен быть один. Во что ты должна верить? В Бога же. У меня он такой, который все видит, все слышит.

— Но, на мой взгляд, главное, быть добрым. И неважно, какая вера.

— Так я же не говорю тебе делать зло. Твоя вера в Бога — твой стержень. А быть добрым и хорошим — это то, чему нас учат религии. Быть вежливыми, приветливыми.

— Почему вы считаете, что ислам — самая правильная религия?

— Я скажу. Потому что она самая совершенная. В нашей религии рассматриваются все сферы жизни человека. Например, возьмем христиан. Ну, мы же с христианами живем здесь, в России, да? Любой человек, который о себе говорит, что он верующий, если он христианин, ведет абсолютно по своей вере неправильный образ жизни. Он может выпивать, не покрываться, жить в гражданском браке. Мусульманин, который считает себя верующим, никогда не будет пить, жить в гражданском браке, потому что он знает, какое за это наказание. Верующий христианин может жить по принципам своей веры, только если он ушел в монастырь. В исламе людей наказывают перед людьми, чтобы другие знали, что так делать нельзя. Это же воспитание.

— А как вы видите Бога?

— Качество Бога для нас в том, что он ни на кого и ни на что не похож. Его невозможно представить. Есть его существование, предвечность — то есть он не был рожден и не может умереть. Бесконечность. Жизнь на самом деле вечная. А жизнь на земле — это экзамен. Как пройдешь, так и распределят тебя в бесконечности. Что бы ты ни представил в голове, Бог таким не может быть. Если ты его представляешь, ты возводишь его в какие-то рамки. На русском так глупо звучит это все.

Алина не успевает перебить собеседницу. Им приходится приняться за важное дело: читают что-то на арабском.

Кажется, что женщины имеют совсем мало места для совершения молитв в отведенном для них пространстве на первом этаже. Оказывается, не все идут по лестнице на второй этаж. Наверху открывается большое пространство. Снизу слышен шепот мужчин, преклоняющих лбы к полу. Наверху бабушка читает молитву, ускользающую между рук. Лучи солнца еще за мечетью, разделенные каждый по своему окошку, растворяются в зале с расписанным узорами потолком, соединяясь на лицах женщин, беседующих на полу. Здесь говорят шепотом. Молящиеся, чтобы их услышал Аллах, а беседующие, чтобы Аллаха не отвлекать.
Сесть на пол приятно: он полностью покрыт коврами. Здесь ходят босиком. Поэтому шаги Алины, догоняющей меня, не слышны.

— Я к тебе, — садится рядом. — Рассказать что-нибудь еще? Я стала увлекаться исламом, да, в юном возрасте. Поняла, что мне это надо и что это мое. Поступила в Исламский университет, там и выучила арабский. Тебе бы летом сюда! Здесь везде дети, ученики, взрослые, старики — все!

— И каким ты увидела Аллаха?

— Он Всевышний. Это самое первое. Его никто не создал. Он уже был и будет. Он создал нас.

— Как ты объясняешь зло? Почему, например, у семьи умирает сын?

— В книгах есть объяснение о том, что делать, если потеряли сына. А вообще, жизнь на Земле — это испытание. Если здесь было тяжело, и ты прошел его, Аллах тебя наградит после смерти.

— Тебе никогда не хотелось уехать в мусульманскую страну?

— Да, мы с мужем хотим в Турцию. Там можно вот так носить платок, — пальцами проводит у глаз. — Здесь не хочу так. Не понимают тут такого.

У Алины большие красивые глаза. Симметричные кавказские черты лица. Она похожа на принцессу из восточных сказок. Наполовину русская по матери, а по отцу аварка. Платье с пуговицами до пола цвета морской волны закрывается сзади ярко-фиолетовым платком, будто оберегающим его. Ткани тихо, но быстро, уходящей Алины вбирают в себя последние лучи закатного солнца.
Сулакский каньон и семья Шамиля
Едем в Дубки, где есть смотровая площадка на одно из самых знаменитых мест Дагестана — Сулакский каньон. Говорят, что он глубже американского Гранд-каньона. В Дубках пятиэтажные дома, у которых сидят мужчины. Некоторые из них держат в руках четки. Школьники дерутся портфелями. Заброшенная бильярдная и еще несколько заброшенных зданий на пути к каньону.
У каньона можно сойти с ума от красоты и неосознаваемого, но явно огромного расстояния. Над ним летают дикие огромные орлы и за километр слышно, как поют птицы. Орлы бесшумны. 12 дня — время обеденного намаза. Через каньон видно село. От нас до него примерно 10 километров, но оттуда слышно азан (в исламе приглашение к обязательной молитве — прим. редакции): «Алла... (звук удаляется, а потом резкое) Акбар!». И, кажется, даже горы пошатываются от звука, и орлам уже не скрыться от человека. Хотя они пытаются. Где нет человека — безопаснее. Там, где он есть, даже птицы прячутся, и природа уже не показывается в своей первозданности. А нам приходится снова вернуться к людям.
Сегодня мы ездим по горам, заезжая в самые потаенные горные уголки, с нашими новыми знакомыми — парой из Москвы и их дагестанского друга Шамиля. Он борец, но уже давно не тренируется. У Шамиля несколько раз ломалось левое ухо. После переломов ушей, они уже не могут прийти к первоначальной форме. Поэтому борцов легко узнать. Раньше Шамиль преподавал в университете, а теперь тренирует детей.

— Да, у меня жена и двое детишек. Мальчик мой тоже тренируется. Вот есть у нас один такой! Ох, что он творит на ковре! Кладет всех за несколько секунд! Это надо видеть! Это настоящий талант! А мой мальчик, ну, слабенький он. Но, может, еще раскроет потенциал.

— Переживаете за него?

— Конечно, переживаю, жи есть, — встревожено говорит Шамиль.

За день мы объехали несколько горных речек, водохранилища, останавливаясь, чтобы насладиться видами гор.

— Ты посмотри, какая скала! Стойкая, ровная, мускулистая, — говорит Шамиль, изображая гору и мускулами демонстрируя свою борцовскую силу. — Вот это сила. Это ж ведь плиты бились друг об друга и теперь — горы. А говорят, художник все нарисовал. Да какой тут художник, тут такая сила была, что земля билась, а горы были выше земли — раз они из нее вышли.

По приезде в город Шамиль пригласил нас в гости. Во дворе большой дом, а напротив — еще один. Здесь живут родители мужа. В Дагестане часто дом сына строится рядом с родительским. Чтобы быть ближе к семье.

— Знала бы раньше, что приедете, я бы что-то приготовила хоть, — говорит высокая, крепкая и красивая жена Шамиля, накормив нас очень сытно, но, курица, видимо, не считается за ужин.

— Иди ко мне, моя девочка, — говорит Шамиль дочке. Сын прибегает со второго этажа и показывает нам свои медали с соревнований. Мама берет девочку на руки, и ребенок словно тонет в ней. Сейчас они — одно целое. — Везет тебе, что ты можешь сама выбирать, где учиться и работать, — говорит она. — Я всегда врачом быть хотела, но брат не пустил. Сказал, что врачи постоянно дежурят ночами, муж не будет доволен. Я пошла на географический. Мы часто ездили тогда с палатками на практику по всей стране. Правда, в последнюю экспедицию я не поехала, тогда уже невесткой была — не пустили.

— Никогда не хотели из Дагестана уехать?

— Я бы с удовольствием переехала.

— Куда? — спрашивает Шамиль.

— В Норвегию, — смущенно отвечает жена.

— Хорошей жизни все хотят, а ее нигде нет. Я бы вот в Кисловодск уехал. Красивый город, фонтаны!

— А у вас, зато, семьи крепкие, — говорю я.

— Крепкие и большие, — отвечает Шамиль.

— Прямо как горы, — добавляет мой друг.
Чиркейская ГЭС и видеограф-спаситель
Маршрутка высадила нас где-то недалеко от Чиркейской гидроэлектростанции. Говорят, здесь есть смотровая площадка. Найти ее оказалось непросто. Дождь, туман, непривычные для Дагестана в мае 15 градусов тепла. Ни души. Шум воды от ГЭС, как будто вся вода мира собралась и хлынула в одном потоке. Стаи собак бегут прямо на нас. Их намерения не совсем ясны. Из мужской компании, где почти все одеты в кожаные куртки, доносится голос:

— Девушка, вы чего, боитесь?

— Да, собак боюсь, — отвечаю я. — Друг пытался меня успокоить, а я убежала.

— Иногда неясно, кого стоит бояться больше — собак или людей, — говорит один мужчина из компании.

— Собаки ведь, которые здесь живут, они дикие?

— Люди тоже могут быть дикими. Пойдемте, я отвезу вас на площадку, — говорит мужчина. А мы не отказываемся от предложения.
Хотя мне страшно. Пожалуй, здесь никого в радиусе нескольких километров. Трасса пустая. Горы сегодня, будто сами по себе, а туман — сам по себе. Значит, люди — тем более. В Дагестане хорошо понимаешь, как ты мал и слаб. Перед въездами в длинные тоннели, когда несколько машин останавливают ГИБДД и проверяют документы каждого. В 90-е тоннели почти каждый день подвергались обстрелам. Сейчас — далеко не каждый, но опасность есть. Здесь всегда может случиться непредвиденное. Или, когда идешь по скале, и от расстояния начинает кружиться голова. Сейчас, в такую погоду, это чувствуется острее.
Мужчину зовут Мурад и он местный видеограф. На заднем сидении машины лежит квадрокоптер, фотоаппарат, несколько объективов. Оказалось, до смотровой площадки далеко.

— Нужно идти еще и еще дальше, — говорит он.

От вида хочется плакать. Слева ГЭС плещет водами, сверху дождь, впереди горы и туман, похожий на одеяло. Какой большой человек, он может возвыситься даже над горами — квадрокоптер летает над пропастью и делает снимки, на ГЭС работают люди. Но и горы могут показать человеку, кто он на самом деле. Еще пару шагов, и можно упасть в пропасть. Мурад решил, что довезет нас до соседнего города — отправной точки в Махачкалу.

— Мы что тут собрались-то. Хотим открыть свою турбазу. Сейчас продумываем, что будем предлагать людям. — Песня на аварском заглушает его речь вместе с треском камней под колесами машины, который слышно из открытого окна. — Конечно, это очень сложно. Потому что одно дело открыть бизнес, а другое — иметь деньги. Есть еще один источник, который денег просит, сами понимаете. Его даже в бизнес-плане приходится прописывать. Государство мало того, что само ничего не делает, но и нам не дает развиваться.

— Но вы все равно пытаетесь, ведь так?

— Но, хм, да, да! — говорит Мурад сначала замешкавшись, а потом уверенно. — Мой партнер делает это не столько ради денег. Ну, согласитесь, зимой это невыгодный бизнес. Он из идеи хочет, чтобы люди знали Дагестан, чтобы не боялись сюда приезжать, чтобы им хотя бы было, где ночевать. Чтобы был какой-то сервис. На границе с Чечней есть озеро. Чеченская территория там красивая, а Дагестан… — громко вздыхает, — … это заброшенная территория.

— А вот это село Черкей было там, на том озере. Оно было затоплено, а сейчас вода спустилась на 40 метров. До сих пор виднеются стены старых домов. Жителей переселили на новую территорию, и теперь свет и вода для них бесплатные с 70-го года. И до сих пор. Мы не должны этому удивляться, потому что у России есть такие ресурсы. Просто она их продает. Я сам из Ботлихского района. В этом районе 12 сел и у каждого села свой язык. И я вот, сколько я живу и все равно удивляюсь: 400 человек с одного села придумали свой язык! Соседнее село даже не понимает их. Это ж удивительная вещь. Культура! Культура всего 400 человек! Своя. Но сейчас многие переселяются в города, дети этих людей теряют свой родной язык.

— От глобализации не уйдешь, раз мы уже идем по этому пути, — говорю я.

— Наверное, наверное, — отвечает он. — Мы часто ездим в место, которое называется Зиарат. Там была с одной стороны река, а с другой — пропасть. В нее прыгали женщины с грудными детьми во время Кавказской войны — не хотели в плен к русским. Мы едем туда, просим у Аллаха прощения им грехов.
Мурад резко останавливает машину.

— Я хочу угостить вас настоящей Чиркейской колбасой, ты заберешь ее себе, — музыка утихает и каждый шаг человека в горах, даже около магазина, слышен громко. — Вы, если будете фотки в Инстаграм выкладывать, сделайте там ссылку на меня. Хорошо бы мне расширить свою географию, так сказать.

— Вы нам такие фотки сделали, грех не сделать на вас ссылку, — отвечает мой друг.

— Клянусь Всевышним Аллахом, я не ради этого делал!

— Спасибо большое.

— Да за что хоть?

— Да за все. Нам везет с людьми здесь.

— Хорошим людям должно везти.

В машине снова усиливается громкость аварских песен мотивами, очень схожими с ирландскими. Ветер дует в лицо из окна, скалистые горы прощаются с нами, в то время как туман дает человеку увидеть только верхушки. И правильно, иногда горы нужно беречь от человеческих глаз.


О главном стереотипе — вездесущих ваххабитах
К вечеру мы добрались до ущелья. Тишина. Течение речки. Крик баранов. В самом сердце ущелья — водопад. Над нами в половине метра шумные летучие мыши. Солнце пронзает огромные камни. Мы — очень маленькие люди. Камни — гораздо больше. Мы почти неразличимы перед лицом огромного солнца, но здесь мы явно в гостях. Легко споткнуться, упасть, наступить в воду. Но ущелье приняло нас.
Когда мы шли обратно, закат омывал скалу оранжевым цветом. Бережно, но предупреждающе. Ночь на юге наступает в считанные минуты. Мы остаемся без ночлега. Тоже на несколько минут. Едем автостопом. Мужчина, который решил нас подвезти, забирает к себе домой. Чуть позже едим суп и пьем чай с мятой и кедровыми шишками.
Хозяин дома высокий, упитанный, уверенный в себе, но осторожный и бдительный. Словно мы забрали с собой камень из ущелья, который воплотился в человеке. За него можно держаться, но на нем же можно поскользнуться.

— Человек, когда в горы надолго едет, по моему понятию, да? Он должен на земле жить, в лесу, шашлыки делать без всякого там домашнего уюта, — говорит он, открывая дверь.

На холодильнике магнитами закреплены отксерокопированные тексты на арабском. У выхода наверху — молитва. В комнату ведут две двери. На углу одной висит шапочка для походов в мечеть, а на другой — кепка от рабочей формы.

— Сын учиться не хочет, и что мне теперь поругать его, побить? Никакого толку от этого. А у нас так — лучше пусть человек всю жизнь занимается спортом, — он не дает помочь на кухне, что для мужчин Дагестана, в самом деле, редкость. — Сын смотрит бои UFC (спортивная организация, базирующаяся в Лас-Вегасе и проводящая бои по смешанным единоборствам почти по всему миру — прим. редакции) и говорит: «Они же больше получают, чем какой-нибудь писатель или ученый».

В 90-х несколько лет проработал в отряде ОМОНа, который в то время часто выезжал на задание обезвредить группу радикальных исламистов.

Утром выезжали в 2-3 часа ночи, находили в подвалах дом, а под этими подвалами еще такой же дом: там они прячутся. Система какая у них, да? Одни платили, а другие работали на них., — идет заваривать новый чай. — Строили им все, привозили еду. Заставляли богатых людей отдавать им деньги. Не перечислит деньги — дочку его убьют. — начинает говорить все живее и перестает быть настороже — не ставит чашку на стол и не отодвигает от себя каждый раз, когда приходит момент для его реплики. — Сейчас все более-менее спокойно, — громко хлюпает горячим чаем. — Раньше сотруднику «органов» было дома спать до такой степени жутко: кто-нибудь постучит, опасно было дверь открывать. Убьют. Только за полицейскими они и следили, только их они и убивали. Были моменты, когда государственные силовики убили двоих ребят, абсолютно ни в чем невинных. Сказали, что ваххабиты.

— А что вы думаете об этих людях? Кто они?

— Я не знаю, какой должен быть человек, чтобы пойти на такое, да? — говорит он возмущенным тоном. — Построил дом, живешь — нормально. Нет, человек живет в лесу, в какой-нибудь подземке… делать нечего что ли? Ну, дают тебе деньги. Но как ты их можешь потратить? Сегодня-завтра тебя убьют. Несколько лет я работал, но, как не понимал ихний принцип, так до сих пор не понимаю.

— Вам тоже тяжело спалось?

— Если суждено жить — значит, буду жить. Если Всевышний решил, что нужно меня убивать, значит, отправил именно этого человека именно ко мне, чтобы он меня убил. Другим принципом абсолютно не живу, — говорит он каждое третье предложение на тон выше, почти крича. — Из-за таких людей в горах посторонний человек… человечность, человек… — говорит он громко, обрывками слов, искренне возмущаясь. — исчезли! Под добрым предлогом люди приходят, а утром хозяина дома не находят. Раньше в горах двери вообще не запирались, да? Сейчас я абсолютно не удивляюсь тому, что люди не г-а-а-степриимные. — говорит он с ярко выраженным акцентом. — Я вот ни тебя, ни его не знаю. А пустил вас к себе — бросить вас что ли в пещере той? Или как понять? Я мог сказать вам, куда идти, и до свидания! Но если бояться умирать и из-за страха не помогать человеку? — почти кричит.

— А вроде знаешь, что от судьбы не уйти. И все равно страшно.

— Тогда смысла страха нет. От него жизнь не продлевается. Считанные секунды и все — больше уже не проживешь, ― стучит по столу в такт часам.

Утром в доме тихо. Из окон видно высокие хребты. Яичница потрескивается на масле. В этом небольшом многоквартирном доме в 90-х тоже ваххабиты убили полицейского. А хозяин спокоен. Кажется, его спокойствие просыпается раньше него и озаряет дом.

(Продолжение следует)

Made on
Tilda