Парадоксальная земля
Глубокие диалоги из Дагестана. Часть II
О Дагестане развелось много стереотипов. Мы все еще думаем, что женщин здесь крадут, а мужчин убивают вездесущие террористы. Да и вообще, сложно нам, россиянам, с этой культурой. Мы не понимаем Кавказ, а Кавказ не понимает нас. А столкновение с Кавказом — всегда что-то сложное и неведомое. Наша корреспондент решила понять, почему все так, и поехала изучать Дагестан.
Заповедная Кавказская война
В 172 километрах на запад от Махачкалы расположено село Гуниб на высоте 1500 метров над уровнем моря. В горах расстояние удваивается во времени. Проехать 172 километра стоит нам 4 часа, полтора из которых по серпантину в «газели» на бешеной скорости: слева — скала, справа — обрыв. Остается только расслабиться. И вот уже виднеется «Стоматология», а за ней скала, упирающаяся в небо, а вот районная больница, дальше — магазин. Горная цивилизация — это не просто земля и небо. Это — земля, по которой идешь, земля, которая вырвалась на несколько тысяч километров выше и только потом небо.
Портрет Имама Шамиля нарисован краской на скале так, что видно с центральной площади села. И несколько табличек с его цитатами
Когда-то здесь шли самые ожесточенные бои между Российской Империей и еще автономным Северо-Кавказским имаматом (ныне территория Дагестана и Чечни — прим. редакции) в Кавказской войне с 1817 по 1864 года. Говорят, с тех пор Кавказ так и не стал духом частью России. Со стороны Кавказа полководцем был Имам Шамиль, а со стороны России — Николай I.

Почти на самом верху Гуниба располагается первый в России природный парк, названный таким в 1913 году, рядом — туристическая база, владелец которой историк Кебет. Существуют места с богатой историей, о которых мало где пишут. У таких мест всегда находятся свои спасители — Кебет делает все, чтобы о Гунибе знали больше. Аккуратно сложенный мужчина с тихим и спокойным голосом — книга в человеческом облике. В его деревянно-стеклянном домике тихо, лежит много вещей для ремонта и стройки: турбаза постоянно обновляется. На подоконнике грамота в рамке «За развитие туризма в республике».
— Друзья приезжали как-то в Гуниб и попросили найти, где им остановиться. Я нашел один домик, сколоченный из досок, — Кебет несет чай. — Они забыли закрыть ворота, и коровы зашли и съели всю картошку с огорода. Хозяин, естественно, ругается. И я думаю, так нельзя больше — надо построить здесь что-то для людей.
— Гуниб раньше был еще больше: 300 с чем-то хозяйств — около 1000 человек населения, — начинает Кебет свою историю о Гунибе. — Это место исследовал Николай Пирогов (великий русский хирург и анатом, естествоиспытатель и педагог — прим. редакции) во время Кавказской войны. При Салтинском сражении в 1847 году он впервые начал оперировать раненных с наркозом в полевых условиях. И заметил, что раны заживают здесь очень быстро. Оказалось, что люди не болели инфекционными заболеваниями и не знали, что такое астма: природная ингаляция — постоянно выделяется антисептик и, благодаря восходящим ветрам с отвесных скал, никуда не уходит.

Позже ученые определили, что это место не было затронуто ледниковым периодом: 3000 видов растений, из которых 350 видов деревьев и 6 разных климатических поясов. В Эрмитаже есть отдельный угол, посвященный Гунибу, — Кебет показывает картину Айвазовского с изображением Гуниба того времени. — Китайские ученые пытались создать здесь искусственный пентацин. Пока не получилось. А из-за его естественного выделения, здесь не выживают комары. А перелетные птицы летают с одной стороны на другую, потому что и зимой тут тепло. В среднем насчитывается 340 солнечных дней в году: ветер разгоняет тучи. И горы защищают Гуниб.

— А Кавказская война как отразилась на местных жителях, помимо множества смертей?

— В этой войне раздражителем была Грузия. Жаловалась императору, что горцы совершают на них набеги. Так и было. Горцы этим промышляли. Со стороны России было, конечно, колониальное завоевание, а горцы считали ее газаватом — Священной войной за веру. Газават мог объявить только высшее духовное лицо. Тогда им был Имам Шамиль. Это колоссальная ответственность. Если война заранее проиграна, нельзя называть ее Священной. А она была именно заранее проигранной. Но Шамиль был великим стратегом и очень образованным человеком. Судебный пристав Руновский разговаривал с Шамилем, когда тот был у русских в плену. Шамиль говорил, что это было его самое свободное время в жизни.

— И даже ассимиляция с русскими была?

— Кстати, Шамиль если брал в плен, под стражу не заключал. А русские солдаты были, в основном, крепостными. То есть в плену были свободнее, чем на родине. Война была слишком долгой: настолько, что русские солдаты начали перевозить сюда семьи и строили себе хижины. А к приезду императора все рушили и всех разгоняли, чтобы он не увидел, что они тут так живут. Здесь было Андулакское вольное общество. Еще с XIII века люди жили под таким законом, и у всех была своя земля. Вольных обществ в Дагестане было несколько, которые не подчинялись ханству.

— То есть и Шариата тут не было? (Источник норм, регулирующих практически все сферы жизни мусульман, закреплены в Коране и Сунне Пророка — прим. редакции).

— В том-то и дело, что не было. Горцы жили по адатам — неписанным законам, которые одновременно были и обычаями. Только судебная система была шариатская. Общество к концу войны все больше раздваивалось: не все поддерживали Шамиля. Под конец войны с ним осталось только 200 военных. 24 года воюют! Во многих семьях женщины уже строили дома и стояли за плугами. А он все требовал и требовал у населения, чтобы оно предоставляло новых воинов. Есть даже выражение у нас «женская кладка» — когда дома построены из маленьких камней. Еще русские пытались показать, что все будет хорошо: открывались больницы, школы, почтовые тракты. Каких только не было нашествий: арабские, турецкие, иранские — все, чтобы собрать дань. А русские ничего не брали уже, все только вкладывали. Поэтому русских стали любить. Шамилем был поставлено условие, чтобы сохранить шариатские суды, чтобы горцы не облагались налогами и чтобы им можно было совершать хадж (паломничество, связанное с посещением Мекки — прим. редакции). И эти условия были приняты императором. Еще и поэтому русских любили. Шамиль несколько раз был готов идти на переговоры и раньше, а русские всегда их нарушали. Он даже своего сына отдал в заложники, который стал впоследствии русским офицером.
— Долго духовное лицо — имам — долго оставался главнокомандующим?

— Даже во время Гражданской войны все еще были имамы. Помните, Булгаков в «Белой гвардии» описывает Узун-Хаджи, который был врачом, и там все бегут и кричат «Узун-Хаджи, Узун-Хаджи!».
Еще выше нас заповедник. С другой стороны — крепость, оставшаяся с Кавказской войны, беседка, где Имам Шамиль и Николай подписали мирный договор. Спокойно. То пронзающая тишина, то крик веселых детей. Сложно представить, что это место было полем боя, которое потоки ветров и горные хребты смогли защитить даже от Ледникового периода, а от человека — не смогли.
Тетушка Хани из тысячелетнего Чоха
Недалеко от Гуниба, практически на обрыве скалы, раскинулось село Чох. Издалека кажется, что домики игрушечные и сейчас свалятся с обрыва. Когда-то здесь проходил Великий Шелковый путь. Исламская история села начинается еще в VIII веке. А есть еще, как минимум, тысячелетняя доисламская
Внутри бесконечные закоулки, дома близко расположены друг к другу, а некоторые улицы уровнем выше или ниже. Выходишь из дома, и сосед говорит сверху «Ас-саляму Алейкум», а ты смотришь прямо ему в ноги. На центральной площади бюст Сталина, а напротив плакат «Чохцы против террора». Рядом памятник Али Алиеву — советскому борцу вольного стиля. В одном из самых нижних домов живет тетушка Хани, адыгейка по национальности. Она принимает (и обожает) туристов. Большими группами съезжаются к ней и имеют возможность насладиться национальной едой и райским видом из окна — на бесконечные горные хребты.
— Ешьте мамино, ешьте. Это самая вкусная рыба — минтай. В ней больше всего цинка для кожи, — говорит Хани звонким голосом.

— И хватит вам на всех еды?

— Ради Бога, не переживайте, — Хани, кажется, сейчас умрет со смеху. — Да, туристические группы мне платят. А сейчас на благотворительности кто уедет? Никто не уедет. Я просто очень люблю кормить людей. А если есть еще и доход от этого, то шикарно. В школе я проработала 42 года учителем химии, «заслуженного» получила, но, увы, зарплата маленькая у нас. Дети? Да, у меня шикарные дети!

Невестка с тремя внуками у меня тут постоянно. Сейчас уехала, потому что сын держит Уразу (мусульманский пост — прим. редакции). Вечером, чтобы сухомятку не кушать, надо, чтобы жена рядом была. И еще три дочки у меня. Еще рыбку, моя лапонька?

— С хозяйством успеваете? И работаете?

— Эее (в переводе с адыгейского «да» — прим. редакции), — хихикает она. — Три кошки, собака, 30 кур, две коровы, два теленка и одна телочка. И огород 30 соток, а еще вот виноград. Сама вино делаю. Когда нравится, все успеется. А, еще у меня ишак был, сдох! За 42 года четыре ишака поменяла. Сейчас мы ишака не хотим, а мини-трактор хотим. Чтобы сюда прямо подъезжать к дому. Работаю еще, причем с отдачей работаю, в моем возрасте это не такое частое явление.
— И успеваете всех любить.
— О-бо-жаю! Я и тебя тоже люблю! Вот не поверишь!
Есть же вот такая всепоглощающая любовь к людям! — торжественно взмахивает руками. — Я в Чох по распределению попала в 79-ом. Раньше часто домой летала, да, на кукурузниках над горами летали раньше. Тогда летали, а сейчас в 21 веке — не летают, — смеется она. — В интернете есть фильм «Русские дагестанцы», вот и я там есть, правда, я не русская, но меня здесь принимают за русскую. Мальчика когда своего сватать пошла, мне сразу отказ дали: «Он кяфир». Это значит, что не мусульманин. Конечно, они были знакомы, мы же в 21 веке живем! Не-е-т! Что вы, у меня вон одной дочке 38, другой 36 — они не замужем. Сватали их, и не раз сватали, ну… не сложилось. Значит, не судьба. Я не переживаю абсолютно. А мой прадед был турецким адыгейцем. Сюда приехал на заработки: нанялся там пастухом на 3 года. Это было еще в начале XIX века. Приехал с трехлетним сыном. Ему стало уже 6 лет, когда нужно было уезжать, а он сдружился с ребятами и те его спрятали. Прадед так и уехал без сына. Деда воспитала абсолютно чужая семья. Бабуля моя, 18-летняя, на речку за водой пошла, он ее там увидел и украл. Тогда так можно было. И возвращаться нельзя было. Возвратилась — цена твоя упала до нуля. Поэтому она осталась и родила шестерых детей. Такие были времена: из Турции сюда ездили на заработки, а кто-то от страха перед русскими, наоборот, в Турцию уезжал. Целая национальность, убыхи, жившие между Абхазией и Адыгеей, все в Турцию уплыли и ассимилировались там. Как сейчас обычно люди мотаются в поисках хорошей жизни? У Баграта Шинкубы (абхазский писатель, поэт, политик — прим. редакции) есть книга «Последний из ушедших» — о тех временах.

Хани вдруг замолкает и смотрит нам прямо в глаза: то как на своих детей, то как на людей чужих и совсем неясных, а потом бежит наливать новый чай:
— Там, где люди, обязательно какие-то накладки! — продолжает она. — Обязательно! Но вот Чох... здесь никакой погони за деньгами нет. А зачем гнаться, если деньги всего мира в руках 12 человек? Эта погоня необоснованная. Безобразная. И неоправданная. Здесь людям достаточно хинкал (аварское блюдо из теста и баранины — прим. редакции), мясо и все. Ты сделал человеку добро, спасибо тебе скажет и пойдет, но при этом ты не обязан. Видимо, это то, что в селении было изначально. Культ чохца! — гордо заявляет Хани, — предполагает стремление к знаниям. Самый престижный момент в оценке человека — это его знания. Там где знания, там культура.

— У села большая история?

— В этом селении, на самой верхотуре, был один род, остальные 11 были разбросаны по окрестностям, а из-за горы были набеги чародинцев — разбойничьего народа. А здесь золото, серебро, мяса сколько хочешь, масло, молоко, сыр — все это брали. У них не было такой посевной площади, они жили на склоне: не делали террасы, а террасное земледелие здесь тысячелетия. В 1975 году были археологические раскопки. Нашли глиняный кувшин с пшеницей, видимо, хорошо закупорена. Посадили, а она проросла! Насколько эти люди умели выживать. Однажды сюда пришел арабский наместник Абу Муслим, для того чтобы агитировать язычников принять ислам. Обошел все 11 поселений, то есть 11 родов. И решили — нужно объединиться. Десятилетиями они переселялись сюда, и выбрали эту скалу для защиты. Стали строить впритык друг другу домики. Причем, перед этим построили канализацию! Тысячу лет назад! Одна до сих пор работает. Но, видимо, менталитет каждого рода не позволил им до конца, — тут мы ловим паузу Хани, которую она, как настоящий педагог, делает почти в конце предложения, — объединиться. Сразу выделилась элита, средний слой и низкий. Есть легенда о девушке Меседо. Ее род жил наверху, где сосновый лес. А внизу маленькое такое место, где был дом бедного старика, с ним жил один-единственный сын. Он ходил под скалу и все время они переглядывались с Меседо, о чем-то переговаривались. Он попросил ее руки. Отец сказал: «Твой тукхум (некий союз родов в виду экономической, военной выгоды — прим. редакции) где, а мой тукхум — где? Мы не можем породниться». А девочка в один прекрасный день со скалы и скинулась. Место называется «Мисеильхе» — место Меседо.

Хани наливает чай с гвоздикой в стеклянные чашечки азербайджанского типа и велит нам пройти на балкон. Пока мы тонем в виде с балкона, Хани продолжает:

— Имам Шамиль семилетним был два года здесь, на воспитании. Раньше у аварцев маленьких мальчиков отдавали в чужое село, чтобы закаливался характер. Потом, когда война с русскими началась, чохцы быстро сообразили, что война эта никчемная, бесперспективная. Еще раз повторяю, что у чохцев этот менталитет просто подкупает! К тому же, русские ничего плохого не несут в горы Дагестана. Зачем нужно с ними драться? Шамиль пришел сюда уже, будучи имамом, они его в Чох не пустили, и стали служить царю Николаю. Дети мои, историю можно рассказывать без конца… Скоро у нас будет этнодом. В нем будут гостиничные номера, повар. Чохский активист Заур Цохолов выиграл грант на реализацию этого проекта. Надежда вот только на него и на его братьев. Я живу здесь ради сына, дому не даю развалиться, чтобы ему остался уголок.

— А куда бы вы уехали?

— В Адыгею, — отвечает Хани об этом как о самом собой разумеющемся. — Сестры там, братья. Но от родственников я уже как-то оторвалась. Первое время до 1988 года практически каждый год ездили с тремя детьми, потом заварушка эта горбачевская, Чеченская война там, все! — вскрикивает она. — В 1996-ом муж попал в аварию, поломал себе спину, и 13 лет был прикован к постели. Он был моей музой — я раньше писала стихи.

— И после аварии?

— Да, он меня все равно вдохновлял.

— Чай невероятный!

— Балдей, лапонька, балдей! В свое время я на XVII съезде ВЛКСМ была. Хорошие времена были. Тогда самый простой человек как я мог пробиться на съезд партии. Пойдемте, я вам еще ядра покажу! — За 24 года работы на огороде Хани нашла около 15 ядер разных размеров, оставшихся от сражений Кавказской войны. — Я только потом узнала, что они Шамилёвские, — ставит ударение на буквы «ё», как почти все дагестанцы, когда говорят о Шамиле.
Сильная и романтичная, очень живая тетушка Хани проводила нас до скалы, по которой можно найти трассу. Идти страшно, не досмотришь, зацепишься за ветку или камень, и упадешь. По другой такой же скале идет женщина с двумя ведрами. У горцев такая земля, скалистая, неровная, но своих горы не предают.
Ахмед и Руслан
— Историю любите? Я вот историк. Отец мой — тоже. Он написал книгу по истории Дагестана. Я раньше в школе работал, надоело. Не знаю, сколько нервов нужно на школу в наше время, — делится Ахмед, который везет нас из Чоха. — Может, надо было в свое время в селе остаться.

— А что делать-то в селе?

— Пчеловодством можно заниматься, можно скот разводить. Сейчас я стройкой занимаюсь. Сам себе хозяин.

— Ты посмотри, человек с высшим образованием стройкой занимается! А я какое-то время в Москве жил — айфоны чинил, — говорит Руслан, сидящий справа. — Потом обратно сюда приехал. Здесь это дело не прибыльное. У всех есть свои знакомые. Тут люди не пойдут к незнакомому человеку чинить телефон. Знакомых наберешь, а что, у всех, что ли каждый день телефоны ломаются?

Так мы и ехали с ребятами пару часов до Махачкалы. Потом Руслан рассказал, что его жена тоже носит хиджаб.

— А что, если она передумает его носить и снимет?

— Она сама решила его надеть. Я говорил ей, точно ли она хочет, потому что снимать уже не дам. Раз ты в веру пришел — этот столп с тобой до конца должен быть. Чтобы на нее мужики не смотрели, меньше чтобы грехов было.

— Что значит, меньше грехов?


— Ну, на нее кто-то если посмотрел, то и мужчине грех, и ей грех. Мужчине — за то, что посмотрел. А женщине — за то, что мужчину искусила.

— Тебе тогда нельзя на меня смотреть. Я вообще в джинсах, — говорю я Руслану.

— Так я на тебя и не смотрю, — говорит он, действительно стараясь не смотреть.

— В горах ведь интересней ездить, чем на равнине, — говорит Ахмед.

— Да, но очень уж страшно.

Мы едем по узкой дороге и, что редкость, не столь быстро. Навстречу выезжает «газель», а свернуть некуда. Момент. Ей удается резко свернуть. Ахмед дает сильный сигнал.

— Вот такие и позорят Дагестан! Из-за них люди сюда приезжать не хотят! — прибавляет Руслан.

Дербент, которому 5000 лет
Дербент — то, чем по праву Дагестан гордится. При въезде табличка «Дербент — 2000 лет». Официально ему именно столько, но есть данные, что первые поселения образовались еще 5000 лет назад. Он считается «воротами Кавказа», в переводе с персидского «дарбанд» — узкий. Город находится внизу, на морском побережье, а ближе к горам — крепость. Перед крепостью карта исторических мест города
Ее ворота открываются табличками. Мы узнаем, например, кто описал Дербент первым. Это был еще Геродот в V веке до нашей эры. Потом писали Тит Ливий из Рима, араб Аль-Масуди в X веке, Марко Поло из Венеции в XIII веке, Федот Котов из Руси и еще многие вплоть до описаний знаменитого Бестужева-Марлинского в XIX веке еще до Кавказской войны.
А если почитать табличку напротив, то мы узнаем, что территория Дагестана, по крайней мере, Дербента, стала исламской только в VII веке, незадолго после того, как ислам зародился как религия.
До этого здесь бывали древние греки и римляне, потом только в 313 году Дербент населяли кавказские албанцы и приняли христианство. Об этом свидетельствуют бывшие водохранилища на территории крепости, оставшиеся от Российской империи. Водохранилища в форме креста, их можно увидеть под землей. Сейчас это пустые подвалы, но раньше это были христианские храмы. Мусульмане, приходившие на христианские территории, никогда не уничтожали храмы — закапывали и строили сверху мечети. Для них храмы оставались святыми местами, потому что пророк Иса (Иисус — прим. редакции) был и их пророком, только теперь на свет пришло более совершенное послание.
Сейчас территория крепости — это возможность заглянуть под землю и увидеть христианские храмы, а еще отсюда Дербент виден как на ладони. Даже море видно. В 2003 году ворота крепости Нарын-Кала и старый город вошли в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Если немного спуститься в сам город, можно увидеть несколько не только суннитских, но и шиитских мечетей. Дербент расположен недалеко от границы с Азербайджаном, поэтому половина населения города — азербайджанцы. По религиозной ветви они — шииты (направление ислама, объединяющее различные общины, признавшие Али ибн Абу Талиба и его потомков единственно законными наследниками и духовными преемниками пророка Мухаммеда — прим. редакции). В Дербенте находится самая древняя мечеть в России, она шиитская. На территории мечети стоит большой платан — древнее дерево. Напротив входа — женское медресе (исламская школа — прим. редакции). Сама мечеть несколько необычная — не круглой формы, а прямоугольной, невысокое невзрачное здание без полумесяца наверху. Раньше, до появления Османской династии, его не было в исламе. Вместо полумесяца на мечети — «рука Фатимы» — по преданиям, рука дочери пророка Мухаммеда и означает терпение, веру и женское самопожертвование. Главное отличие шиитов от суннитов — они празднуют Ашуру, когда избивают себя плетьми и делают надрезы на голове в память об убитом имаме Хусейне.
Около мечети стоит охранник. Рассказывает туристам все, что знает о ней.

— А вы шиит? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он. — Но у нас нет разделения здесь на шиитов и суннитов. Мы все дружные. Сюда и сунниты ходят читать намаз.

— А Ашуру празднуете?

— Да, вот здесь надрез делаю, — показывает на голову, — утром все нормально уже, если тряпку с маслом положить на ночь. Ничего страшного в этом нет.

Внутри мечети глиняные дощечки, на которые шииты ставят голову во время совершения намаза.

— Вам нельзя их трогать, — говорит охранник. — Вы же не совершили омовение перед намазом.

Здесь темно, много ковров. В женском углу женщина совершает намаз громким шепотом. Все здесь наполняется звуками арабских слов. Она одета в мешковатый черный халат. И этот образ напоминает мне волшебников из английских фантастических фильмов.

В другой такой же небольшой шиитской мечети сидит имам, к которому жители приходят за советом. Закипает чайник. Здесь кухонный гарнитур, огромная красивая люстра. Провожу пальцами по древним с виду арабским книгам. Юбка касается пола. Никакой величественности, только уют. Над столом имама сотканный ковер с портретом имама Хусейна, в честь которого шииты самоистязают себя в Ашуру, Через несколько минут мы пьем чай — здесь можно и так.

— А расскажите, откуда появляется зло? — спрашиваю имама.

— Шайтан со временем узнает твои слабые места. У всех они разные — кто-то любит лениться, кто-то любит деньги, например, — он достает конфеты. — И вот знает он твои слабые места, и как только ты хочешь повиноваться свой слабости, например, лени, он тебя за эти места дергает, и ты начинаешь лениться. Вот откуда зло. Шайтан пользуется твоими слабостями, а это значит, всеми пристрастиями, инстинктами. Важно иметь стержень, чтобы не отдаваться злу.

Имам подарил нам книги с трактовками Сунн пророка и об исламской нравственности. Долго говорили о простом и сложном. А потом, по дороге, читали трактовки, и с ветром доносился запах моря, который когда-то создал Аллах. А еще в нем купались греки, римляне, албанцы, а потом арабы, многочисленные языческие народы Дагестана и, наконец, русские. Как мал человек. Пролетающий над каньоном орел живет около 300 лет. Значит, он видел и Кавказскую войну, и Великую Отечественную, и Чеченскую.

В Дагестане нет совсем никакой претензии на индивидуализацию. Как только человек пытается строить свой собственный, в какой-то степени, личный мир, он упирается в рамки коллективистского общества со своими правилами и ценностями или в тесное экономическое пространство, где важны связи. Это братство и теплота, гостеприимство — следствие общества-коллектива. Поэтому многие уезжают из Дагестана в большие города, где индивидуализму уже нет предела. Но и братства там уже нет, и теплоты. Так две цивилизации сталкиваются. Поэтому Дагестан — «уже не» и «еще не». «Уже» — потому что ему сложно оставаться нетронутым перед этим манящим миром, предлагающим все, чего хочешь. А «еще» — потому что не все поколения за этим миром успевают и не все хотят успеть. Отсюда и развивающийся радикализм, и религиозный фанатизм в стремлении сохранить традиции. Когда-то и здесь человек и его права будут во главе угла, но человек этот, отделенный от такой мешающей и давящей коллективности, станет огрубевшим, спешащим и, может быть, даже одиноким.
Альфия Ляпина
корреспондент
Made on
Tilda