Лена Чеснокова
Куда приводит журналистское любопытство
Журналистка Лена Чеснокова не раз наводила шумиху в медиатусовке. Причем начала это с самого первого своего материала, где рассказала о всей подноготной в работе на Универсиаде. Но осенью прошлого года она сообщила, что покидает пост и. о. главного редактора «Инде». Сейчас из окна Лена видит Москву-Сити (не район крутой, а просто ее видно отовсюду) и пишет для самиздата «Батенька, да вы трансформер». А еще дистанционно будет руководить направлением «Текст» в образовательном медиапроекте «Дедлайн».
Ксения Дудкина
– Лена, ты сейчас живешь в Москве. Как тебе?

– Сегодня как раз месяц с тех пор, как я переехала. Пока не могу сказать ничего определенного про город — я живу буквально в пяти минутах от редакции, поэтому практически его не вижу. О пробках и толкотне, которые принято вспоминать в разговорах о Москве, тоже ничего не знаю. Могу сказать, что недавно завела карту в магазине «ВкусВилл», назначила «любимый продукт» (по правилам магазина ты каждую неделю можешь выбирать что-то, что будешь покупать со скидкой) и почти почувствовала себя москвичкой.

– Ты всегда знала, что переедешь в Москву, или мысль появилась недавно?

– После школы я хотела поступить в какой-нибудь московский вуз. Я очень классно сдала ЕГЭ, и, думаю, у меня были все шансы попасть на бюджет. Но тогда у меня дома ситуация складывалась так, что никто не ручался за мое финансовое благополучие. Я не уехала, и мне это казалось поражением: большинство моих друзей поступили в Москву, Питер или даже за границу, а я осталась. И пошла на истфак КГУ. Какое-то время я хотела перевестись в Москву, но постепенно привыкла. Тем более, учиться на истфаке мне нравилось. А потом город стал заметно меняться к лучшему, и мысли о переезде совсем отступили.

В 2009 году мне казалось поражением, что я не уехала. В 2015, когда мы создавали «Инде», Казань была городом, в который хотелось возвращаться.
– И почему ты решила переехать сейчас?

– Мне хочется научиться в своей сфере тому, чего в Казани я, кажется, сейчас не смогу получить.

В журналистику с Elle Girl и «Эхо.Москвы»
– Ты начала писать в университете?

– Раньше. Моя мама больше 20 лет работает журналистом в газете. Я всегда смотрела на нее и думала, что она, конечно, очень крутая, но я бы такой работы не хотела. И если журналистика, то только в «телике», с личной известностью и большими (как мне казалось в подростковом возрасте) зарплатами. В старших классах вместе с интернетом в нашу жизнь вошли блоги. Но журналистом быть по-прежнему не хотелось. В университете я вела соцсети «Циферблату» (в 2011 это место было «топчиком»). Меня взяли, потому что начальнице нравился мой блог. Потом случилась Универсиада: я устроилась ресепшионисткой в ДУ и со скандалом уволилась, написав про это текст (до сих пор боюсь его перечитывать). Его опубликовали на «Эхе.Москвы», был большой резонанс, после которого меня позвали в мою первую редакцию — оппозиционное издание «Свободная Трибуна». Тогда я впервые подумала, что могу писать что-то журналистское. Хотя до этого из медиа регулярно читала разве что Elle Girl, BRAVO и бахтинский Esquire. Ну а на пятом курсе меня позвали в «Карл Фукс».

– А что было тогда с журналистикой в Татарстане?

– Я тогда вообще ничего в этом не понимала. «Карл Фукс» — это, конечно, была журналистика, но довольно далекая от традиционных медиа. И мне не обязательно было в них глубоко разбираться: чтобы работать в журнале, выходящем два раза в неделю и пишущем на отвлеченные от политики темы, не нужно было быть глубоко в повестке. Я помню, что мы постоянно обсуждали двух гигантов: KazanFirst и «Бизнес Online», которые всех поносили по любому поводу. Ну и я тогда стала ежедневно читать новости на «Татар-информе».

– После «Карла Фукса», который продержался меньше года, ты сразу устроилась в «Инде»?

– Нет. «Карл Фукс» закрылся в конце 2014 года, когда грянул кризис. В «Татмедиа» приняли решение закрыть журнал — вероятно, руководство холдинга считало, что лучше продолжать делать стабильные издания с понятной аудиторией вроде «Сююмбике», чем спонсировать какие-то молодежные эксперименты. И я пошла работать в «Бизнес-онлайн». Я думала, что это будет для меня крутой школой журналистики, но в итоге продержалась там меньше полугода.

– Почему «продержалась»? Не понравилось?

– Ну, мне там было тяжеловато. С одной стороны, я работала в отделе культуры, и у меня был замечательный начальник, Айрат Нигматуллин. С другой, главный начальник «Бизнес-онлайн» — человек довольно специфический: я редко контактировала с ним напрямую, но периодически до меня доходили какие-то его недовольства. Я пошла в «БО», потому что хотела учиться писать тексты, быстро отрабатывать новостную повестку, получать фидбек по языку и композиции. Но в итоге работа была устроена так, что вечером я шла на мероприятие, а утром писала с него репортаж на 10-12 тысяч знаков. Никто его толком не вычитывал, и мне казалось, что на выходе получалась какая-то фигня, которая никому не нужна. И в целом я чувствовала какое-то отчуждение от результатов своего труда: это большая структура, в которой до тебя никому нет дела. В общем, я уволилась и уехала в отпуск. И в это время со мной связалась Юля Туранова (до этого была главным редактором журнала «Кураж» — Прим. ред.), которая создавала «Инде».
Лена и бывший главный редактор «Инде» Феликс Сандалов
– «Инде» был просто свежей возможностью? Или ты хотела донести через это издание какие-то свои идеи?

– У меня не было какой-то великой цели и желания высказаться. Я по-прежнему совсем ничего не понимала в медиа. Но когда Юля рассказывала о проекте, о взглядах на городскую журналистику и референсах вроде «Афиши» и The Village, я почувствовала, что мне очень хочется иметь к нему отношение.
Нападки на «Инде», анонимный татарстанский телеграм и Enter
– Твои материалы в «Инде» часто называли резонансными — среди таких, например, текст про никахи. Как тебе кажется, какой твой текст наделал больше всего шумихи?

– Наверное, как раз про никахи.

– Как ты вообще решила взять эту тему?

– У меня много друзей в возрасте от 20 до 30 лет. Это такой возраст, когда люди женятся. И в какой-то момент я стала регулярно натыкаться в ленте инстаграма на фотографии с никахов. Причем часто это были люди, которые казались мне совсем не религиозными. У меня не было задачи читать им мораль, мне просто стало любопытно, как они к этому пришли и почему это делают. Я год думала об этой теме и смогла подступиться к ней, только когда Феликс (Сандалов, бывший главный редактор «Инде». — Прим. ред.) приехал и стал помогать ее разрабатывать.

– И что было после публикации?

– Один из экспертов, с которым я общалась для материала, вызывал недоверие в исламской среде. Мне кажется, его присутствие в тексте злило людей больше, чем сам материал про светскую трансформацию никаха. После публикации начали появляться посты у татарско-исламских активистов. Про меня написал сайт — что-то типа Islam-Today. Угрожали, что пойдут в прокуратуру. В какой-то момент в редакцию позвонили из ДУМ РТ и просили снять текст.
Самое смешное, что после отказа снять текст, ДУМ попросил хотя бы поменять имя автора на мужское и татарское. Потому что нехорошо, что такой текст написала женщина с русской фамилией. В общем, началась истерия.
Но самое ужасное — и мне бы очень хотелось об этом рассказать — случилось, когда к истерии подключились коллеги из местных изданий. Конечно, были те, кто меня поддержал, — и я до сих пор им очень за это благодарна. Но многие стали разбирать мой текст с якобы профессиональной точки зрения: «Да кто эту тягомотину вообще читает, да это все непрофессионально». Начался товарищеский суд в закрытой группе татарстанского медиаклуба (группа существует в Facebook — Прим. ред). Насколько я знаю, мой текст даже хотели разбирать на комиссии по журналистской этике. И это было намного тяжелее, чем реакция верующих. Религиозных людей понять можно (и я ещё раз хочу извиниться перед всеми, кого задела: текст был про социальную трансформацию обряда, а не про то, что религия гниет изнутри, у меня нет негативного отношения к исламу). А вот реакция коллег, многих из которых я не считала авторитетами в профессиональном плане, удивляла и злила.

– А сейчас профессиональное сообщество изменилось?

– В целом ситуация меняется: появляются новые издания, люди учатся, развиваются. Но тот пул коллег, который устраивает публичные «порки», просто перекочевал в анонимный телеграм, — и тут большой трансформации я не наблюдаю. Или, например, во время запуска «Площади свободы» в том же «Медиаклубе» коллеги обсуждали новое издание ну очень свысока. Жаль, что это происходит. Мне кажется, это тормозит новые инициативы.

– Ты поэтому назвала Татарстан «токсичным» у себя в твиттере?

– Уф... наверное, я это имела в виду. Я не хочу сказать, что «токсичен» только Татарстан. Но медиасреда тут и правда довольно «токсична».

– Пока ты работала в «Инде», у тебя было время на другие проекты? Я нашла только один твой текст на «Медузе» за то время.

– Я действительно была плотно загружена в «Инде». При этом я жутко хотела писать для той же «Медузы» и даже присылала редакторам темы. Но я всегда очень ответственно к этому подходила: мне казалось, что на качественную отработку темы для федерального издания нужно больше времени, чем остается у меня от основной работы. Поэтому постепенно я даже пытаться перестала.
Лена и журналист «Инде» Алмаз Загрутдинов
– При такой работе, причем в нишевом издании, выгорания не избежать, мне кажется.

– Во многом так и получилось. Уточню: никто меня не эксплуатировал. Просто я — перфекционист. Сейчас я пытаюсь от этого избавляться, но тогда была самая острая стадия. Мне не просто хотелось все делать хорошо — у меня болела душа за издание, я воспринимала на свой счет все плохое, что о нас писали в интернете. И в один момент я поняла, что очень устала. Меня почти все перестало волновать.

– Как ты думаешь, почему такое маленькое лайфстайл-медиа так много критикуют, постоянно добавляя слова «хипстерское» и «проправительственное»?

– Ну, про «проправительственное» отчасти понятно — какими бы свободолюбивыми ни были сотрудники «Инде», издание создавалось под кураторством помощника президента Наталии Фишман. При этом, мне кажется, на своем уровне городского медиа «Инде» все равно удается вскрывать определенные проблемы. А почему критикуют... Вот ты можешь вспомнить хоть одно медиаявление, на которое бы вдруг резко обрушилась волна позитивных комментариев?

– Так не бывает.

– Ну вот. Думаю, критика коллег часто связана с нежеланием принимать новое. Многим не нравится, что «молодежь какая-то чего-то вякает», и вообще «пусть сначала работать научатся». Что касается «хипстерского»... Слово «хипстер» придумал Юрий Сапрыкин в 2008 году. Это субкультура с определенными признаками, которая давно себя изжила — в Москве чуть раньше, в Казани чуть позже. Люди, попавшие под это определение, просто перестали существовать. Я не понимаю, почему в Татарстане это слово до сих пор используется как ругательное для обозначения всего нового, непонятного и как-то связанного с якобы «элитным потреблением». Мне интересно узнать, как критикуют городские медиа в других регионах. Например, моя коллега из Нижнего Новгорода, главред газеты «Селедка» и местного The Village Маша Гончарова, очень удивлялась, когда я ей рассказывала, что́ об «Инде» пишут в татарстанских телеграм-каналах. Она говорит, что у них такого нет. Они не вызывают такого раздражения.

– Если это наша специфическая черта, как ты думаешь, с чем это связано?

– Может быть, с общей консервативностью. У нас декларируют «молодым везде дорога», но до сих пор живут с установкой, что до определенного возраста и уровня заслуг у тебя нет права высказываться. По той же причине до Татарстана долго доходят тренды типа феминизации, борьбы с буллингом и домашним насилием.

– Анонимный татарстанский телеграм тебя невзлюбил (Лена не раз подвергалась критике в постах некоторых каналов — Прим. ред.), но ты писала, что все равно любишь его.

– Я писала, что, несмотря на них [на телеграм-каналы], я все равно люблю Татарстан. В какой-то момент мне действительно интересно было наблюдать за местным анонимным телеграмом. Вообще в жизни я придерживаюсь позиции минимального осуждения. Я всегда стараюсь разобраться в том, что мне непонятно. Поэтому я редко могу сказать, что кого-то ненавижу: я пытаюсь понять, какой у человека бэкграунд и почему он себя так ведет. Все люди хорошие, если их понять. Кажется, в какой-то момент я просто попыталась уточнить у знакомых, которые близки к этому миру, кто ведет некоторые каналы, и подуспокоилась.

Сейчас от всех этих каналов я отписалась. Мне кажется, они вырождаются, — это не злорадство, а статистика прироста подписчиков. При этом понятно, что людям всегда будет интересно смотреть, как кто-то «обосрался». Так что у канала «Жизнь насекомых Татарстана» есть все шансы продолжать собирать свой трафик. К сожалению, мы так устроены, что нам доставляет удовольствие копаться в чужих неудачах и считать себя лучше публичных людей из инстаграма с их позорными селфи и опрометчивыми высказываниями.
Это не специфическая черта Татарстана. В больших федеральных каналах типа «Беспощадный пиарщик», «Медиасрачи» происходит то же самое. Всем очень нравится чувствовать себя в безопасности, пока травят кого-то другого. Мне хочется, чтобы эта культура менялась. Люди должны помогать друг другу стать лучше. Высмеивание — не лучшая стратегия.
– То есть ничего хорошего ты в них не видишь? Многие, например, воспринимают их как источник инсайдерской информации.

– Когда я читала «Тупого татарского пиарщика», у меня глаза лезли на лоб. Не могу говорить за все «инсайды», но когда дело касалось моих знакомых или моей сферы, я в большинстве случаев понимала, что это полная ахинея. При этом я не считаю, что анонимные политические телеграм-каналы плохи сами по себе. Они указывают на то, что у официальных структур огромные проблемы с коммуникациями.

– У нас в редакции постоянно спорят о том, зачем маленькой Казани два лайфстайл-медиа: «Инде» и Enter.

– Я бы хотела восстановить хронологию. Когда мы создавали «Инде», проект Enter от KazanFirst был заморожен. Мы запустились, и через какое-то время они тоже собрали редакцию и стартанули. Казань — маленький город, и двум медиа, похожим по цели и повестке, пересечений в темах и героях не избежать. В первое время нас ужасно злило, что они идут по тем же людям, местам. Это не было похоже на борьбу, у нас просто было ощущение, что кто-то пришел и решил сделать то же самое. Но в какой-то момент, мне кажется, Enter нащупал свой голос: там стали появляться герои, о которых мы не слышали. Мне кажется, нужно спокойно относиться к тому, что у двух медиа одинаковое информационное ядро. Потому что все, что вокруг ядра, разное.

– Но многие люди все равно не видят разницы.

– Не думаю, что могу сказать больше, чем уже сказала. Надеюсь, каждое медиа продолжит искать свой голос.
Редактор — понятно,
репортер — мучительно

– Ты сейчас работаешь в «Батенька, да вы трансформер». Когда ты увольнялась из «Инде», ты знала, что пойдешь туда?

– Нет. После увольнения прошло почти пять месяцев. Я отдыхала, работала на фрилансе, редактировала книгу одного писателя, помогала друзьям в просветительском фонде «Эволюция».

– В Казани ты была редактором популярного издания, журналистом, которого узнают в лицо. В Москве ты — рядовой журналист крупного издания. Как тебе такая перестановка?

– Ну, я не считаю, что в Казани меня узнают в лицо. Пожалуй, в «Соли» ко мне действительно могут подойти, чтобы познакомиться как с редактором. Но я не Анастасия и не Константин Куранов с «Эфира», чтобы меня узнавали, скажем, в метро. Что касается профессионального аспекта, меня это вообще не смущает.
Мне просто хочется делать классные тексты. Делать свою жизнь
и жизнь читателя интереснее.
Работая редактором в «Инде», я понимала, что не состоялась как репортер. Я всегда завидовала ребятам, когда отправляла их на задания.

– Тогда почему ты так долго была редактором?

– Эта работа приносит конкретный видимый результат: ты приходишь в редакцию, садишься за стол и редактируешь тексты. К концу дня у тебя в любом случае будут готовые материалы. Репортерская работа мучительнее: сначала герои не отвечают и командировки срываются, потом — многочасовые расшифровки, работа с огромными объемами информации, попытки выстроить структуру текста. Я выбирала понятную работу, которая тоже приносила удовлетворение. Ну, и мне нравилось быть частью редакции «Инде», которая делает для города не только тексты, но и какие-то мероприятия.
Фотография с вечеринки «Малиновое вино»
– Почему ты выбрала именно «Батеньку»?

– Я давно за ними слежу — мне близки их философия, подход к темам и текстам.

– А если бы не они, то куда бы ты хотела пойти?

– Это не так работает, что я стучусь в любую редакцию и говорю: «Я выбрала вас, вот моя трудовая». Я не считаю себя репортером такого уровня, у которого бы это могло прокатить. В «Батеньке» в меня поверили, и я постараюсь оправдать доверие.
Молодежь в Казани, «Дедлайн»
и догматизм Ильяхова

– Возможно ли остановить отток молодежи из провинциальных российских городов? Притом что уезжают люди не потому, что им нравится Москва, а потому что уровень рынка в Казани низкий.

– В любой стране мира люди концентрируются в столицах, надо спокойно к этому относиться. Я действительно уехала не потому, что ненавижу Казань и хочу жить в Москве, — просто тут больше профессиональных возможностей, и сейчас для меня это важно. Думаю, Министерству по делам молодежи стоит задуматься не о том, как остановить отток, а о том, как наладить обратную мобильность. Ребята могут получать навыки в Москве или за границей и приезжать обратно. Но не по модели «Алгарыша», когда тебя штрафуют, если ты не возвращаешься, — человека должно тянуть в родной город.

– Есть же фриланс. В Казани много репортеров, которые пишут в федеральные медиа, в «Батеньку» в том числе.

– Фриланс — нестабильная в финансовом плане история. В федеральных медиа в среднем платят от четырех-пяти до пятнадцати тысяч за большой текст. При этом информацию для этого текста ты можешь собирать несколько месяцев, а платят тебе только по факту выхода материала.

– Ты будешь ментором направления «Текст» в проекте «Дедлайн». Ты сразу согласилась участвовать или были сомнения?

– Не сразу, но мне было интересно поучаствовать в проекте. Я не считаю себя суперэкспертом и не вполне довольна своим медиакругозором, но, кажется, кое-что я смогу рассказать новичкам. Плюс, если все спикеры, которых я хочу позвать, согласятся, я думаю, это будет очень хорошая образовательная программа.

– То есть руководители направлений сами решают, кто приедет?

– Да, это основная наша работа: составить программу, выбрать спикеров. Ну, еще прочитать пару лекций и давать фидбек своей команде.

– Как ты формировала программу?

– Организаторы «Дедлайна» сказали, что под «текстом» стоит понимать не только журналистский текст, но и копирайтинговый. Если о первом аспекте у меня есть какое-то представление, то со вторым было очень сложно: я плохо представляю ситуацию на рынке контент-агентств и терпеть не могу догматизм в духе Ильяхова (Максим Ильяхов — известный редактор и автор книги «Пиши, сокращай» — Прим. ред.). Я много думала и консультировалась с коллегами. В итоге программа устроена так. Сперва общая для всех база — основы саморедактуры, анализа источников и работы со спикерами. Потом — специфические журналистские и копирайтинговые навыки. Ближе к концу — рассуждение о тексте в широком смысле (как писать художественную прозу и нон-фикшн, с чего начать, если хочешь стать сценаристом и так далее).

– Догматизм Ильяхова? Он сейчас кумир всех молодых журналистов.

– Очень жаль! Я понимаю, почему он может быть кумиром всех молодых копирайтеров или пожилых сотрудниц бухгалтерии, которые вдруг купили «Новые правила деловой переписки» и стали учиться писать человеческие рабочие письма. Это круто, тут я только за. Но его знание — это самая первая ступень в работе с текстом. Даже не ступень, а порожек: мне кажется, учить сокращать громоздкие конструкции должны уже в школе. Дальше ты понимаешь, что любой текст существует в контексте, и иногда в этом контексте могут быть уместны многословность, метафоры, недоговоренности. В работе с журналистскими текстами недопустим фашизм и напалм, это тонкая материя. При этом мне нравится, что Ильяхов пытается привить культуру визуального оформления текстов, — об этом действительно мало кто задумывается.

– Большие тексты будут продолжать читать?

– Думаю, новости и обзоры будут становиться короче. При этом желание людей читать не исчезнет, книги не станут тоньше, потребность в интересных историях — вечна. Другое дело, что большой текст может быть банально очень хреново написан.
Однажды я брала интервью у журналистки и сценаристки Елены Ваниной. Она рассказывала, что пишущему человеку нужно смотреть кино и знать приемы сценаристов. Ванина считает, что авторы российских лонгридов часто пренебрегают основами сюжетной композиции, поэтому их тексты выглядят как нагромождение фактов и их попросту не дочитывают.
– Каких ребят бы ты хотела видеть в своей группе?

– Любопытных. Тех, кто адекватно относится к критике и к тому, что их текст может быть несовершенен — причем как в начале нашего пути, так и в конце. В общем, мне важнее всего искренний интерес и открытость.

Фотографии взяты из группы «Инде • Казань»
Made on
Tilda